…всякую свою вещь напечатанную не люблю и не читаю. Иногда читаю как чужую, и вижу большие недостатки. Тут дело не в правке, ничего править не надо. Рассказы мои совершенны. Потеря в другом – самая мысль недостаточно разносторонняя, недостаточно символична, что ли.

Задела меня эта противоречивая мысль Шаламова именно как иллюстрация к следующему замечанию Фрейда.

То, что профану уже кажется шедевром, для творца художественного произведения всё ещё неудовлетворительное воплощение его замысла. Перед ним носится то совершенство, которое передать в изображении ему никак не удаётся.

Стал бы Шаламов лучше как писатель, если бы усвоил достижения психоанализа? Легче ли ему было принять «недостатки»? Уверен Фрейду бы очень понравились Колымские рассказы как сны наяву. Да и мысли Шаламова типа:

В человеке гораздо больше животного, чем кажется нам. Он много примитивнее, чем нам кажется. И даже в тех случаях когда он образован, он использует это оружие для защиты своих примитивных чувств. В обстановке же, когда тысячелетняя цивилизация слетает, как шелуха, и звериное биологическое начало выступает в полном обнажении, остатки культуры используются для реальной и грубой борьбы за жизнь в её непосредственной примитивной форме.

Перечитал  восхитительную главу Монтеня «О том, что нельзя судить, счастлив ли кто-нибудь, пока он не умер». Удивительно, каким образом смерть может перечеркнуть счастливые моменты прожитой жизни? 

«Наши превосходные философские рассуждения сплошь и рядом не более как заученный урок, и всякие житейские неприятности очень часто, не задевая нас за живое, оставляют нам возможность сохранять на лице  полнейшее спокойствие. Но в этой последней схватке между смертью  и нами нет больше места притворству; приходится говорить начистоту и показать, наконец, без утайки, чтО у тебя за душой» и в конце желает «… главнейшее из моих упований состоит в том, чтобы моя собственная жизнь закончилась достаточно хорошо, то есть спокойно и неприметно». 

За душой у него, получается, «спокойствие» - чувство достойное истинного философа и «неприметность» её, наверное, надо соотнести со смирением ведь написал он примечательные «Опыты». Слова Монтеня «притворство», «начистоту», «без утайки» напомнили мне фразу из  книги «Бусидо душа Японии»  

«… вполне обычной линией поведения самурая было последняя мольба, обращенная к разуму и совести его господина, и искренность этих слов ПОДТВЕРЖДАЛАСЬ пролитием собственной крови.» 

 Хотя, безусловно, и в этом случае человек может ошибаться, но «харакири» не позволяет усомниться в искренности его убеждений. И раз человеку есть за что умирать, видимо, он счастливый человек. 

«Этот день, говорит один древний автор, судит все мои прошлые годы. Смерти предоставляю я оценить плоды моей деятельности, и тогда станет ясно, исходили ли мои речи только из уст или также из сердца.» Так Монтень цитирует Сенеку, и всё же плоды великих оценивает ВРЕМЯ. 

***

Игра судьбы. Игра добра и зла.

Игра ума. Игра воображенья.

"Друг друга отражают зеркала,

Взаимно искажая отраженья..."

 

Мне говорят -- ты выиграл игру!

Но все равно. Я больше не играю.

Допустим, как поэт я не умру,

Зато как человек я умираю.

 

А так пишет о счастье и смерти Г. Иванов.